Всеросийский социальный центр семьи, материнства и детства

Лирика

верь

 Светлой памяти дорогой и любимой бабуленьки, Евдокии Ивановны, её непутёвым и очень повзрослевшим внуком, теперь уже дедом, – посвящается.

 Утро выдалось промозглым... От этого было темнее обычного. Небо нависало так низко, что хотелось пригнуться, чтобы не задеть его макушкой. Моросящий дождь, с отдельными порывами ветра, бил в лицо, навевая чувство тоски и необъяснимой тревоги.

Я пешком торопился в метро добраться до  Финляндского вокзала, чтобы потом на электричке отправиться в небольшую церквушку на загородном кладбище. Литургия там начиналась в восемь, а дорога занимала около двух с половиной часов, поэтому выходить надо было в половине шестого.

Мой недавно разбитый «Ситроен»  обживали кошки на соседней стоянке. Это надо же – врезаться в впереди идущий катафалк, который внезапно остановился для поворота налево в неположенном месте – через две сплошные. Чудом остался невредимым, успев в последний момент отвернуть вправо. Срезав себе всю левую сторону, о достаточно крепкий бампер фургона, благополучно пересёк только что освободившиеся от попутного транспорта два правых ряда, – остановился у поребрика.

- Ты что третьим хочешь ко мне? Там уже двое лежат. Оно втроём, конечно веселее, – шутливо заговорил со мной, подошедший водитель катафалка.

От сильного удара в плечо перехватило дыхание. Я, пытаясь набрать в лёгкие воздух, судорожно, как рыба на суше, открывал рот, не издавая при этом ни звука.

-  Ты что – слепой – не видишь меня? – С напором продолжал водила.

Наконец, спазм отпустил. Окно открывать не было нужды – оно высыпалось от удара на дорогу, украсив словно бисером, валяющееся, уже бывшее, «оперенье» моего ИКС ЭМа

- Тебя-то я вижу, поэтому и отвернуть успел. А ты сплошные видишь?

- Я за жмуром еду, чуть поворот не проскочил.

- Так ведь там поворачивать нельзя.

- Мне везде можно, я жмуриков вожу и тебя чуть было не присоседил.

- Тогда надо было заранее предупредить мигалкой и звуковым сигналом.

- Я ж тебе второй раз говорю: чуть поворот не проскочил. Ну ты как, оклемался? Тогда я поехал, моим пассажирам хоть и некуда больше спешить, но для меня время – бабки.

- Куда поехал, а ГАИ?

- Я ж тебе говорю: за жмуриком еду, чудак-человек. А ГАИ… Себе же сделаешь хуже. Машину разбил, так ещё и права отберут, и за ремонт моей заплатишь.

И он оказался прав. Вызванный мной гаишник, о чём-то недолго пошептавшись с водителем катафалка, подошёл ко мне и с прискорбием сообщил, что если бы я врезался в него не отворачивая, то несомненно был бы прав, хотя может быть и мёртв. А так как отвернул и уцелел, то – увы и ах…

- Так ведь он резко затормозил, не предупреждая участников движения о своём маневре, – не унимался я.

- Я предупредил, а ты как знаешь… Ну что, будем оформлять?

- Конечно – не сдавался я – если что, – в суде докажу!

В суде, к своему безграничному удивлению, я узнал, что оказывается, это я ни мигалки не заметил, ни сирены не услышал, о чём, как по трафарету, сообщали два, «не понятно от куда» взявшихся, свидетеля. Во время оформления ДТП их категорически – под любой присягой – не было.

Всё очень доходчиво объяснил водила, многозначительно сотрясая указательным пальцем: чудак-человек, я ж тебе говорил, – я жмуриков вожу…

Ну а я, обходя лужи, семенил по перрону Финбана – так «продвинутые» называли Финляндский вокзал, чтобы добравшись до загородной, с малочисленным приходом церквушки, прямо на исповеди и не меньше, задать самому Богу раздирающие меня вопросы: как относиться к доставшему всех беспределу и представить целый ряд хронологических нестыковок и прочих, как мне казалось, противоречий в Евангелие,  нарытых мной, благодаря аналитически устроенному восприятию.

На дворе моросил октябрь 1998 года…

Оставшись без родителей в свои двенадцать лет, я по инициативе моей бабушки, овдовевшей в первые дни Отечественной, – был определён на воспитание в учительскую семью, где она и сама проживала, и командовала парадом. Так, не выходя больше замуж, она целиком посвятила себя: мне – оболтусу; двум моим кузинам – дочерям её младшей дочери, моя покойная мама бала старшей; соответственно, младшей дочери и её мужу – фронтовику пришедшему с войны с двумя серьёзными ранениями. Мои тётушка и дядюшка, преподавали тогда физику, геометрию и математику в средней школе.

Своего родного отца, я практически не помнил. Тоже фронтовика, горевшего в танке, но дошедшего до самого Берлина на своей четвёртой боевой машине, с третьим по счёту экипажем, которым и командовал.

До самой смерти мамы я считал своим отцом её второго мужа, горячо любившего её и меня, очень порядочного человека, фамилию и отчество которого. носил до получения паспорта. Первый её муж – мой родной отец, в целом – тоже, очень хороший человек, с задатками художника, но, иногда запивавший. По этой причине, голову ему сносило так, как не одну башню на его танках, чего мама более двух лет не выдержала.

 Когда пришло время получать паспорт, в котором значились мои настоящие фамилия и отчество, я уже, кое что знал из этой истории, хотя в семье об этом никто не говорил. Однако младшая из кузин, моя ровесница, поэтому мы с ней были в более доверительных отношениях, иногда сообщала мне по большому секрету то, что для меня было строжайшей тайной, что бы не травмировать ребёнка. Но так уж устроена жизнь, – всё тайное в ней становится явным. Информация неотвратимо просачивалась в мой адрес.

Я взрослел. Мой отчим, через два года после смерти мамы, по совету бабушки, женился. У них родился ребёнок, тоже Сергей, названный так по инициативе его второй жены, но и меня не забывал и я его в письмах продолжал называть папой. После седьмого класса даже взял меня к себе на летние каникулы, с целью отправить в восьмой класс в их школу для последующего поступления в радиотехнический техникум. Но что-то не заладилось. Взрослые пошептались и я вновь оказался в прежней семье, о чём особых сожалений с моей стороны не припомню.

Да и надо, кстати сказать, что несмотря на все жизненные перипетии и боль ранней утраты самого близкого для любого ребёнка человека, детство моё было не хуже, чем у всех тогда счастливых детей. Ничего худого не помню. И кроме искренней благодарности в адрес всех близких мне людей, принявших участие в моей судьбе, за их любовь и терпение – сказать не могу. И это чистая правда – не лукавлю – низкий всем вам поклон, дорогие мои.

В учительской семье споров о Боге не заходило. Все абсолютно точно знали, особенно советские физики, что Его нет и быть не может. И трое детей: октябрята, пионеры, а потом и, как один, – комсомольцы, в этом «научном» факте даже не сомневались. И только одна бабуля, ничего не говоря о Боге, в семье учителей – не дай бог услышит кто; не посещая церковь, да её и рядом не было; в постоянной заботе обо всём семействе, – казалось, что на ней всё только и держится; бесконечно, как непрестанную молитву, в самые тяжёлые моменты жизни или при иных непростых её обстоятельствах, очень сокровенно – как сейчас помню – со вздохом тихо произносила: Прости, Господи Боже, грехи наши тяжкие. И только одного этого, а может и ещё чего-то до сих пор мне непонятного, хватило, чтобы женившись в 1974 году, в свои двадцать один с небольшим, я с невестой, а ей на тот момент было девятнадцать, представ под венцами перед алтарём, приняли таинство венчания, а в последствии и окрестили двоих детей, причём – не тайно.

Надо добавить, что одна из восьми сестёр и братьев моей бабушки, тайно окрестила меня ещё во младенчестве, о чём по большому секрету сообщила мне уже моя бабуля, перед выпускным вечером, и передала мне, на шёлковой белой тесьме, мой крестик, который я надел только в девятнадцать лет, перестав носить комсомольский значок, познавая жизнь и постигая запрещённую, но уже достаточно громко звучащую, на чужих кухнях, совсем не советскую правду.

Надо так же признаться, что венчались мы, прежде всего, – уважая обычай предков, да чтоб брак был на века, но ничего толком не зная ни о Боге, ни о православии – чисто интуитивно. И только через восемь лет я стал серьёзно изучать христианство. Вот тут-то всё и началось…

Прочитав подряд всех евангелистов, тут же составил список «нестыковок», расхождений в последовательности событий и ужасных, как мне тогда казалось, противоречий: Бог есть Любовь и вдруг, – Я принёс не мир, но меч.

Попытка найти ответы на мои вопросы в церкви, в восьмидесятые годы, не увенчалась успехом. Батюшки смотрели на меня с подозрением и отвечали неохотно, не понимая природу моего интереса. Пришёл и просит не освятить, не окрестить, а с какими-то странными, но вполне насущными и непростыми вопросами.

В девяностые церковь испытала шквальное нашествие прихожан сразу по нескольким причинам. Во-первых, – по телевизору показали самого президента, стоящего в храме со свечкой. Во-вторых, – народу необходимо было поправить свои, очень сильно захиревшие, земные дела. И, несмотря на множество открывающихся храмов, к священникам было не подступиться. Исповеди, особенно в праздники, принимались коллективно, а уж о том, чтобы задать вопросы священнику и говорить было нечего. Помог случай, хоть и печальный.

На это самое загородное кладбище меня привела непростая история. Сыну моего давнего приятеля-художника пришло время идти в армию, занятие в то время опасное и непрестижное. Чтобы «отмазаться» от армии, нужны были деньги и я принял в этом не прямое, но косвенное участие, купив у него – молодого начинающего художника – картину «Изгнание падшего ангела», написанную им в импрессионистском стиле. Средств похоже хватило, а может и родители добавили, уточнять было не удобно, но призывная осень 1994 года прошла мимо Андрюхи. Однако, уже в декабре, уезжая в Бельгию, на устроительство выставки картин моего приятеля, я от него услышал тревожную весть, что Андрей куда-то ушёл, никого не предупредив, и вот уже несколько дней отсутствует.

- Вернёмся, уже будет дома тебя дожидаться, дело молодое, – пытался успокоить я.

Но и по возвращении, и многим позже, о нём ничего не было известно. Милиция разводила руками, больницы и морги сообщали об отсутствии такого, вселяя надежду на лучшее. Но его не случилось. Более, чем через полгода после очередного, бесчисленно многократного обращения в милицию, совершенно случайно, кого-то осенило показать, где-то хранившиеся, почти всеми забытые  вещи. По ним мой приятель и опознал одежду Андрюхи… Его оказывается давно захоронили, обнаружив тело в заливе – в акватории Балтийского завода. Захоронили вместе со всеми «бесхозными», – в  братской могиле, – на том самом кладбище. Обстоятельства этого трагического и очень загадочного происшествия не известны до сих пор.

И вот, спустя три года, мы собрались на очередных поминках и по случаю установки мраморного креста на месте захоронения, которое указала администрация кладбища.

Панихиду служил местный священник. Сам он Питерский, но сюда был направлен епархией в качестве настоятеля этого храма.

После панихиды я подошёл к священнику и тихо спросил:

- Как часто, батюшка, у вас служат литургию?

- По средам, пятницам, в субботу и в воскресенье, и по всем двунадесятым и великим, разумеется, – улыбнувшись, ответил он.

- А исповедуете коллективно или индивидуально?

- Индивидуально, разумеется.

- А торопите на исповеди?

- Господь с Вами, исповедуйтесь сколько хотите, у нас приход-то пять человек, да трое певчих, одна из которых, моя матушка, да сын по выходным помогает.

- Ну тогда я в следующее воскресенье приеду.

-  Приезжайте, буду ждать. Храни Вас Господь. До свидания.

С тех пор приход этой церквушки увеличился на одного человека. Приезжал я один раз в две-три недели.

И вот теперь, собрав все свои грехи и вопросы, согнувшись под их тяжестью, я переступил порог храма. Но, что это? Вместо отца Александра исповедовать готовился не известный доселе мне священник.

- А где отец Александр? Шепнул я одной из пяти бабуль, находящихся в храме.

- В алтаре он. Ему недавно помощника прислали.

- Не прислали, а сослали, – ехидно хмыкнула другая.

Подобные храмы посещают родственники поминающие или отпевающие своих усопших, которые здесь же и находят свой последний земной приют; да бабульки – божьи одуванчики из соседних деревень, со своими искренними несуетливыми молитвами, на которых и держится, пожалуй, нынешняя Русь.

Строго соблюдая церковный порядок, они учтиво пропускают впереди себя мужчин на исповедь и к Чаше, несмотря на свой преклонный возраст.

- Иди, милок, ты у нас один из мужиков-то.

- Спасибо, милые, я отца Александра подожду.

- А сегодня отец Николай исповедовать будет.

- Я отцу Александру звонил на кануне, он обещал меня исповедать.

- Нееее, милок, иди а мы уж за тобой.

Священник подал знак, мол подходите. Я отошёл чуть в сторонку, понимая невозможность переубедить представительниц прекрасной части человечества.

- Подумаешь – шепнула ехидная и направилась к отцу Николаю.

Моя надежда дождаться отца Александра таяла так же быстро, как исповедовались практически безгрешные бабульки.

- Подходите, подходите – настойчиво пригласил отец Николай.

- Спасибо, я отца Александра подожду, – вновь промямлил я.

- Сегодня я исповедаю, подходите, подходите.

Делать нечего.

- Накрылись мои вопросы – с горечью констатировал я, направляясь к священнику.

- Здравствуйте. Вы новенький, наверное, что-то я раньше Вас не видел, как звать-то, – начал учтиво батюшка и меня обдало лёгким и достаточно приятным запахом наливки. Нет – не вчерашним перегаром, а сладковатым ароматом совсем недавно принятого напитка. Моё настроение от этого окончательно зашкалило на минус.

- Сергий – буркнул я и про себя отметил – так вот о какой ссылки намекала ехидная.

- Это я Вас раньше не видел, потому, что езжу сюда уж с пол года как.

Я начал механически перечислять заученный список грехов, но отец Николай, наклонив мою голову рукой и перебив на полуслове сказал:

- Верь проще, Сергий – и, покрыв епитрахилью, отпустил мне грехи.

Поцеловав Крест и Евангелие, я отошёл назад. В это время из алтаря показался отец Александр, он оказывается не забыл о своём обещании исповедать меня и поманил меня жестом:

- Подходите, подходите.

- Я уже исповедался, отец Александр.

- Ничего, подходите, подходите…

- По два раза не исповедают – зашептали всезнающие старушки.

- Мне лучше знать – парировал отец Александр.

- Да я за это мгновение и согрешить-то не успел. Хотя, как знать, – вспомнил я об осуждении в адрес отца Николая.

- Ох… Грехи наши тяжкие – и я вновь подошёл уже на вторую за последние пять минут исповедь.

 Столько времени вынашиваемая мною исповедь и душераздирающие вопросы растворились в кадильном дыму. Промямлив тот же заученный список, ещё более обескураженный, я во второй раз, приложившись к Кресту и Евангелию, отошёл в глубину храма.

- Вот это да… Верь проще, Сергий. Да откуда тебе знать, как я верю. Ещё бы, – махнул с утра стакан наливочки и… Верь проще, Сергий.

Бабули, почти подтолкнув меня к Чаше, как бессменно впередиидущего, завершали причастие. Я ничего вокруг не слышал и не видел. Ни благодарственной молитвы, ни целования Креста после проповеди – всё как стёрли.

- Чтоб я ещё когда-нибудь сюда, хоть одной ногой…

В висках стучало: верь проще, Сергий. Верь проще, Сергий.  Верь проще, Сергий.   В такт этому маршевому ритму я шагал по лужам к электричке, забыв и про то, что их надо обходить, и про всё на свете так, что даже прошёл поворот к платформе.  Очнулся от того, что дорога, перешедшая в тропинку, просто затерялась в траве, если не сказать – оборвалась. Я повернул назад к платформе и вновь прошёл поворот, чуть ли не дойдя до самой церкви.

- Да что ты будешь делать, опять проскочил. Ну надо же придумать: верь проще, Сергий. Главное – с утра наливочки не забудь хлебнуть и всё станет для тебя "очень просто". И как их только к службе допускают, – негодовал я.

С третьего раза добравшись до платформы, я стоял под дождём не замечая ни его, ни времени.

Подошла электричка. Я машинально прошёл в вагон, было много свободных мест. Это означало, что моя давно ушла и время приближалось к обеду.

- Сколько же я проболтался, если литургия заканчивается обычно около десяти.

- Да… – Я первый раз после службы взглянул на часы. Стрелки указывали на четверть первого.

- Два с лишним часа, ну ничего себе – верь проще, Сергий.

Электричка тронулась, быстро набирая скорость. Вскоре её колёса ритмично застучали: верь проще, Сергий. Верь проще, Сергий. Верь проще, Сергий…

- Да уж куда ещё проще. Итак упростили всё до беспредела. На улицу страшно выйти. Если не обворуют, то сам отдашь каким-нибудь аферюгам. А то и просто грохнут не за понюшку табака.

- Верь проще, Сергий… Может и жить проще прикажите.

- И жить лучше – проще.

- Это как же?

- По совести.

Я оглянулся вокруг.

- С кем это я?..

Все сидели занятые своим делом. Кто-то заигрывал с девчонками, сидящими напротив. Кто-то читал, а кто-то даже вязал носки. На мне не было ни одного заинтересованного взгляда.

- Ну дела… Верь проще, Сергий. Так-так, значит по совести… А я – не по совести: и храмы восстанавливаю, по мере возможности, конечно. Клубу инвалидов помогаю, и детским домам опять же.

- Это всё хорошо, но делать это можно и без веры, более того – из корысти и тщеславия, – а не по доброте своей и искренности намерения.

- Кто же тогда воистину верует?

- Тот, который Бога ищет не на небесах, а в душе своей – просто – по детски, если, конечно, впустил Его туда. Не зря сказано: будьте, как дети, ибо таковых есть Царствие Небесное. Понимаешь? Уже есть! Здесь есть – на земле. Или не запомнил? Читал же. Вон выписал сколько – на целую диссертацию – а нужного не уловил. А всё почему? – Опять всё та же гордыня: расхождения заметил и рад, как же – вот какой я внимательный, а суть осталась на бумаге. Читал, да не разумел, Кто же Бога умом постигает? Шибко умный значит?.. Ты ведь читал, стараясь уложить всё прочитанное в рамки земного восприятия, а тебе предлагали Путь, Истину и Жизнь, причём Вечную. И пока ты не поймешь, что жизнь твоя началась во время зачатия, а не рождения и продолжится далеко за порогом её земного отрезка, хочешь ты этого или не хочешь, – говорить с тобой о Боге бессмысленно. Ведь и смысл жизни человека в том, чтобы обрести Царство Божие, но не земное, а начинается оно ни где-то там, а в твоей душе и возможно это, если земную часть жизни прожить по Евангелию. Как это сделать? Опять же – очень просто: Господь абсолютно каждого человека наделяет кристально чистой совестью, НО каждый человек, по своей падшей природе, обретает свой уровень дерзновения противостоять велению её голоса. Живи по совести, с любовью к ближнему, без компромиссов, тогда и Слово Божие станет понятным. Видишь, как на самом деле всё просто. Я ж тебе говорил: верь проще, Сергий.

- Кто говорил?

- А то ты не знаешь, Кто с тобой на исповеди говорит?

- Господи… Больше ничего я вымолвить не мог. Что-то перехватило моё горло. Слеза, скользнув по щеке, сорвалась и плюхнулась на куртку. Я тихо давился подступившим к горлу комом.

Объявили конечную. Надо же – так быстро – уже Питер. Я не торопился выходить из вагона до последнего пассажира.

- Приехали, дорогой, – улыбнулся мне выходящий кавказец.

Я, не ощущая себя, вышел на перрон. Всё происходило, как будто не со мной. Луч, совершенно неожиданно проглянувшего солнца, теплым языком лизнул мою мокрую щёку: верь проще, Сергий.


Эпилог.

Как удивительно и непостижимо устроена наша жизнь. Как часто в ней – вежливость от подхалимства, добрый совет от назидания, рассуждение от осуждения – отделяет лишь тонкая перегородка истины. Насколько нам необходимо быть внимательными, сдержанными и самокритичными, чтобы выбрать единственно правильную, в тех или иных обстоятельствах жизни, сторону.

В одном случае – включи сирену и мигалку и ты будешь прав по отношению к остальным участникам движения; в другом же, если ты депутат или привилегированная персона, – наоборот,– с какой стати ты решил, что тебе надо быстрее, чем другим – выключи их и продолжай двигаться со всеми в равных условиях и тебя будут заслуженно уважать. Тем более, что порядок в стране от тебя зависит больше, чем от любого другого. Именно поэтому тебя и делегировал народ на это место, чтобы ты защищал его интересы и права, а не свои привилегии.

Никогда не торопись осуждать другого, постарайся вслушаться в суть сказанного в твой адрес и ты окажешься на стороне истины.

Иногда человека, который достаточно долго находился с тобой, но по каким-то причинам жизненные пути ваши расходятся – и забываешь его раз и навсегда. Но бывает и иначе, когда человека практически не видел в своей жизни, но с годами он становится тебе всё более дорогим и близким.

Известие о смерти отца достигло меня в 1976 году, всё тем же чудесным образом, – через мою двоюродную сестру, как это бывало и раньше. Самое интересное то, что этого сейчас она не помнит. Я же эту картину помню, как сейчас, – до самых подробных мелочей.

Дело было в автобусе, когда мы ехали в один из ДК, на очередное выступление, нашего ансамбля, которым я руководил и играл на бас-гитаре. Она, как-то так – между прочим и как можно сдержанней, чтобы особо не травмировать меня, не предавая особого значения, – сообщила.

- А Иван-то – помер.

Я сразу понял о ком идёт речь, но почему-то переспросил

- Какой Иван?

- Да отец твой, если можно его так назвать. Ты же его так толком за всю жизнь и не видел.

- Да? А ты от куда это знаешь?

- Бабушка недавно говорила, – ещё более безразлично добавила она.

Я не заплакал, наоборот, стараясь держаться, как можно твёрже, подражая ей, перевёл разговор на другую тему, подчёркивая этим, что на самом деле не о ком жалеть, раз уж и жили, не зная друг друга. Но в душе, что-то дрогнуло и потянуло. Это чувство я очень хорошо помню и, похоже, не забуду никогда, как и уход мамы.

С годами память собрала из детства практически всё услышанное о нём. И совершенно непостижимым образом, подкреплённый несколькими «секретными» фотографиями из бабушкиного архива, передо мной возник достаточно яркий образ моего отца. Он очень надёжно занял место рядом с образом мамы.

В 1995 году, на девяносто третьем году жизни, в лучший мир ушла и моя любимая бабуля – вечная труженица. Её, светлый для меня, образ встал рядом с образом моего деда, не менее ярко нарисованный её воспоминаниями. Дед навсегда ушёл на войну за двенадцать лет до моего рождения. Так постепенно, но достаточно полно, собрался образ всей семьи, которую я ощущаю, каким-то необъяснимым чувством, не похожим на любовь земную, но не менее сильным и нежным.

Упокой, Господи, души усопших раб Твоих. И прости им вся согрешения, вольная и невольная, и даруй им Царствие Небесное во веки веков. Аминь.  

 С. Левашов. 25 июля 2012 г.